Декан экономического факультета МГУ Александр Аузан – о генезисе, стимулах и проблемах инноваций в России.

  • Александр Александрович, изучая историю московских инноваций за последние 100 лет, редакция iMoscow обратила внимание на то, что столичные власти всегда проявляли интерес к управленческим инновациям, иногда очень эффективным и масштабным. Чем это вызвано?
  • Москва – столица бюрократии, а бюрократия – по-своему производительный класс. Она ищет способы оптимизации производства своих услуг. При такой системе разделения труда и полномочий, когда не только транспортные артерии проходят через Москву, но и, по аналогии, многие решения также проходят через нее, доля управленческих решений, которые принимаются в Москве, является доминирующей в общероссийском масштабе. Поэтому и инноваций в этой области много.
  • Для научно-технических инноваций создаются различные формы поддержки: институты развития, инфраструктура. А какая система поддержки для управленческих инноваций?
  • Для развития любых инноваций предпосылками являются определенные социокультурные факторы. Было исследование по 66 странам, которое показало, что высокая дистанция власти и «высокое избегание» неопределенности плохо влияет на инновации. Высокая дистанция власти – это представление, что власть на вас влияет, а вы на нее – нет. Высокое избегание неопределенности – это, проще говоря, консерватизм. Россия, к слову, является лидером по уровню избегания неопределенности. Это плохо для инноваций.

    А что хорошо для инноваций? Благоприятную почву для развития инноваций создает индивидуализм. Этот термин я привык понимать по Даниилу Гранину, который как-то мне сказал: «Саша, в России можно сделать очень многое, если не спрашивать разрешения». Именно так устроена инфраструктура всех инноваций, в том числе и управленческих. Если выстроить жестко вертикаль и всех запугать тем, что любые изменения ведут к худшему исходу, то получить управленческие инновации будет практически невозможно. Следовательно, чтобы их получить, нужно наличие так называемых мягких институтов, то есть более лояльных к требованиям.

  • А откуда в Москве взяться таким институтам?
  • Это сложный вопрос. У России византийская традиция двоемыслия: в теории может выглядеть все очень жестко, а как будет на практике – сказать трудно. Эта система достаточно скрытая и сильно зависит от того, кто ее применяет. Тем большую роль играет персональный фактор.
  • Американский экономист Дуглас Норт, лауреат Нобелевской премии по экономике, сказал, что самое резкое изменение, наблюдавшееся в истории, – это Октябрьская революция 1917 года. Что это означает с точки зрения институциональной экономики? Есть формальные институты, которые меняются дискретными решениями, а есть «невидимые» институты, то есть социокультурные установки – что хорошо, а что плохо. Своим студентам я люблю задавать вопрос: как изменились невидимые институты в России 25 октября 1917 года? Ответ – никак. Все дело в том, что они меняются довольно медленно. Получается, формальные институты изменились резким скачком, ведь рухнул старый мир и строился новый, а невидимые – плавно и не торопясь. Образовался зазор между законами и тем, что принято в обществе. В этом зазоре растут два элемента. Первый – это криминальность, манипуляции, захват чужого имущества. Второй – новое искусство, изобретения и новые организации.
  • Что стало драйвером для развития инноваций в период Сталина?
  • Думаю, существует всего два механизма возбуждения инноваций: первый связан с военно-политическим и военно-техническим соперничеством государств, второй описан Джоном Гэлбрейтом в книге «Новое индустриальное общество», в которой он рассказывает, как большие корпорации создают искусственные потребности. Например, человек покупает современный гаджет, в котором пользуется всего третью функций, и меняет его каждый год. Он следует не столько своими потребностями, сколько представлениям, навязанным обществу, о том, как надо жить. Таким образом он платит не за функционал устройства, а за научно-технические инновации. Но в СССР мотивом развития инноваций была, конечно, военно-техническая конкуренция. Именно по этой причине в стране не развивалась, например, генная инженерия – власти не увидели в ней потенциала для использования в качестве биологического оружия.
  • А как нынешняя обстановка в военно-политической сфере влияет на развитие инноваций?
  • Сейчас Россия также движется по пути военно-технологической конкуренции. С 2006 года страна значительно увеличила вложения в оборонно-промышленный комплекс, так что сейчас мы наблюдаем развитие инноваций в этой сфере. Однако у России только 3% мирового валового продукта по паритету покупательной способности, и эта цифра слишком мала для сверхдержавы. Но рынок оружия слишком мал по сравнению, например, с рынками софта или фармацевтики. Остается только конверсионный вариант – то есть из военной технологии сделать технологию для гражданского населения.Два года назад профессор Оксфордского университета Роберт Аллен на конференции, проходившей на экономическом факультете МГУ, достал смартфон и обратился ко мне: «Вот вы, русские, умеете развивать только военную индустрию. Смартфон – это продукт военной индустрии. Интернет – тоже продукт военной индустрии. Может быть, вы сможете вытащить из вашей военной индустрии что-нибудь полезное для общества?» Ошибка конверсии горбачевского периода заключалась в том, что обычные потребительские товары хотели делать на базе новых технологий, а в итоге получалась титановая лопата. А нужно создавать технологии, которых еще нет в массовом доступе, и уже из этого формировать новый рынок.
Почему интернет – один из продуктов военно-технологических инноваций? Это был ответ США на космическое господство СССР. Русские из космоса видели всё, поэтому Пентагон заказал создание оперативной связи, которую мы не смогли бы увидеть. Из этого военного заказа возник интернет. Однако результатом этих инноваций мы все пользуемся по сей день
  • В США не стоит так остро проблема трансфера технологий, как у нас. Может быть, поставить кому-нибудь задачу решить этот вопрос на государственном уровне?
  • Такая задача поставлена. Обсуждение идет, но механизм решения еще надо искать. Представления о том, что трансфер в современном мире идет только от гражданских технологий к военным, не совсем правильные. В Израиле, например, инновационный сектор понять довольно трудно, если не знать о том, что у них есть военно-промышленный комплекс, поддерживаемый на протяжении многих лет и имеющий гражданский выход.
  • Как вы понимаете цифровую экономику?
  • Это не информационно-коммуникационные технологии, как считают многие. Смысл цифровой экономики – в максимальной кастомизации, в ориентации на индивидуальные потребности. Благодаря этому меняется традиционное представление, согласно которому крупные корпорации являются основным каналом превращения изобретений в инновации. Теперь малый бизнес не обязан продаваться крупным компаниям, он может создать стартап и через платформенные решения отправиться на мировой рынок.
  • Следует ли в Москве поддерживать инновации «оппортунистически», реагируя на перспективные проекты, или все-таки нужно идти планово, создавая инфраструктуру и институты?
  • Ответить однозначно нельзя, оба варианта допустимы. Мы на российском уровне создали полную национальную инновационную систему. Можно ли сказать, что она работает? Нельзя. Можно ли сказать, что не работает? Тоже нельзя. Все дело в том, что по количеству результатов наша инновационная система похожа на демоверсию. То есть теоретически это может работать, но в российских реалиях пока не функционирует должным образом.

    Я считаю, что есть смысл двигаться проектными методами, потому что когда система не работает, приходится вручную запускать важные направления – это обеспечивает надежность. Но в чем подводные камни такого метода? Его применили, он работает, добились результата, а потом отвлеклись, перестали ограждать его от внешних факторов, и он затух. Значит, одновременно с проектным методом надо выстраивать российский вариант институциональной системы, который мог бы учитывать конкретные социокультурные установки российского населения.

    Например, у наших людей довольно высокий уровень креативности. Она поддерживается с малых лет семейным воспитанием, потому что родители на все вопросы ребенка отвечают сами, а не отправляют его вот по этим вопросам к священнику, а по тем – к психоаналитику. Поэтому в познании мира у детей не возникает зазоров, куда проваливаются знания, она складывается цельной.

    Да и в начальных школах наши дети находятся на первых позициях во всем мире, а вот в средних школах – на 50-х и ниже. Я считаю, что объяснение этого явления кроется в том, большинство вопросов в мире плохо или не сразу укладываются в разделенные школьные предметы. Именно по этой причине в Финляндии существует школа, где и в средних классах все предметы ведет один человек.

Александр Александрович Аузан,
доктор экономических наук, профессор, декан экономического факультета МГУ и заведующий кафедрой прикладной институциональной экономики того же факультета, член Экономического совета при президенте РФ и правительственной комиссии по административной реформе. Специалист по институциональной экономической теории, автор более 130 научных работ.